«Придорожная трава»

Бревна раздвинулись шире, и Илья увидел лицо. Если это стоило называть лицом. С одной стороны, несомненно, оно очень походило на человеческое, а с другой, очевидно, человеческим не было. Нечто среднее между лицом, мордой и голым черепом. Оно казалось каким-то заостренным – острые скулы, острый запавший нос, остроконечные уши, покрытые свалявшейся, засаленной шерстью, низкий лоб, выступающий вперед, острый подбородок, задвинутый назад. Тонкая нитка бледных губ и огромные, глубокие глаза, смотрящие как будто из колодца.

Рот существа приоткрылся, и Илья увидел единственный зуб – длинный и острый.

- Так я выйду? – кокетливо поинтересовалась тварь.

- Ага, - кивнул Илья и отодвинулся. Бревна разошлись, между ними протиснулась косматая голова, а за ней появилось острое костлявое плечо, едва прикрытое какой-то старой ветошью. Тварь оттолкнулась и бесшумно вывалилась на пол, перевернувшись через голову, прямо к его ногам. Ростом существо было на голову ниже Ильи, очень худое, костлявое, одетое в нечто, издали напоминающее ночную рубашку, которой неоднократно протирали пол. Спутанные волосы грязным клубком лежали на спине. Длинные тонкие ноги тварь подтянула к себе, выпятив большие коленки.

- Ну ты и кикимора, - ухмыльнулся Илья.

- Я не кикимора, я Мара, - с достоинством ответила тварь.

- Очень приятно. Мне тоже представится? – хохотнул Илья.

- Я тебя знаю, ты хозяин избушки, страж Долины. Я тебя сто раз видела.

- Да? Где это?

- Так здесь же.

Мара неуклюже поднялась с пола, путаясь в собственных длинных ногах, и сделала вид, что отряхивается:

- Как тебе мой сарафанчик? – она приподняла подол ночной рубашки цвета грязи и повернулась бочком.

- Ну ничего, ничего, - пробормотал Илья, - ты со мной еще и заигрываешь?

- А почему нет? Я тебя приглашаю пойти со мной. Ты думаешь, я одна сегодня сюда вылезаю? Не я, так кто-нибудь другой тебя подцепит. А мне приятно провести время в обществе интересного мужчины, - она нагнула голову и улыбнулась, обнажив единственный зуб.

Илья хмыкнул и покачал головой: надо же, и эта тварь женского пола решила его закадрить.

- И куда же мы пойдем?

- В лес. Тебе можно, раз ты хозяин избушки.

- Ну, в лес так в лес, - пожал плечами Илья. Любопытство заставило его полностью забыть об осторожности. Между тем тварь, стоящая перед ним, совершенно не казалась безопасной. Ее острое, хищное лицо скорей говорило о том, что приближаться к ней вовсе не следует. И единственный ядовитый зуб совсем не уродовал ее, а наоборот, придавал лицу выражение зловещее.

Мара, не говоря больше ни слова, повернулась на пятках, махнув подолом, и легкой походкой направилась к двери. Илья пошел за ней, подхватив ватник.

- Ну и зачем тебе фуфайка? – она остановилась и повернулась к нему лицом, - май месяц на дворе.

- Да что-то не жарко, - возразил Илья.

- Фуфайку оставь здесь, - властно велела Мара, - небось, не замерзнешь.

Он пожал плечами и повесил ее обратно на крючок.

Майская ночь дышала свежестью и запахом молодых листьев. Тучи, закрывающие небо всю прошлую неделю, разошлись – на небе сияла луна, яркая, как фонарь. То ли она и впрямь давала так много света, то ли Илье это показалось, но все вокруг было видно как днем. А ведь не прошло и пятнадцати минут, как он выходил на крыльцо и всматривался в непроглядную темноту.

Мара спустилась с крыльца и подставила лицо луне, раскинув длинные руки в стороны. И без того хищное, теперь лицо ее леденило кровь. Синева проступила сквозь ставшую прозрачной кожу, как румянец проступает на щеках юной девушки. Глубокие глаза излучали свечение, и это был не зеленый отблеск отраженного света, а именно собственное свечение – мутное, белесое, мертвенное. Оно лилось навстречу лунному свету, мешалось с ним, переплеталось. Приоткрытый, чуть оскаленный рот ее вдыхал лунный свет и выдыхал затхлый воздух склепа.

Илья замер, не в силах оторвать глаз от ее лица – смешная тварь, так панибратски говорившая с ним минуту назад, показалась ему вдруг куда как более сильной и даже могущественной. Он отчетливо понял, что ему страшно. Но пугала его не неизвестность, и не опасения, что Мара причинит ему вред. Просто прикосновение к тому миру, которому она принадлежала, всегда страшит человека – инстинктивно, безотчетно, необъяснимо.

- Ах, эта майская ночь, - проворковала она, - ты чувствуешь, как согревает лунный свет?

- Пока нет, - натянуто хмыкнул Илья и по спине у него пробежали мурашки.

- Ты почувствуешь, я знаю. Пойдем к реке, мне надо умыться и привести себя в порядок.

Мара взяла его за руку, и Илья содрогнулся: живое не может иметь температуру окружающего воздуха, оно должно быть хотя бы немного теплей… Но руки не отдернул, позволив ей увлечь его за собой.

У нее была летящая походка, она как будто плыла в лунном свете, чуть приподнимаясь над землей. Илья еле поспевал за ней, хотя привык ходить быстро.

- Ты не боишься меня? - спросила она, когда они пересекли дорогу.

- Ну разве что совсем немного, - он усмехнулся.

- Не бойся, - только и ответила она, отчего мороз пробежал у него по коже.

Они спустились к огороженному пляжу Долины – Мара легко распахнула запертую на висячий замок калитку, и подошли к самой кромке воды. Только там она отпустила его руку, повернулась к нему и велела:

- Раздевайся.
- В смысле? – не понял Илья.

- В прямом смысле, раздевайся догола.

- Зачем?

- Делай, что говорят, - ее глаза сверкнули белесым светом.

Илья поежился и посмотрел на воду. Никакого смущения он не испытывал, но ночная прохлада совсем не располагала к подобным экспериментам. Он взглянул на Мару, решив удостовериться, что понял ее правильно. Она смотрела на него с вызовом и любопытством. Илья пожал плечами и начал стягивать свитер.

Перед тем как снять брюки, он на всякий случай еще раз переспросил:

- Что, совсем раздеваться?

Мара только кивнула.

Босые ноги коснулись мокрого песка и сразу начали потихоньку неметь. Илья долго путался в штанинах, и чуть не упал. А, оказавшись полностью раздетым, вдруг почувствовал незащищенность и беспомощность куда сильней, чем холод. Как будто на него смотрели сотни глаз со всех сторон, и глаза эти добрыми не были. Иррациональный страх, подкрепленный уязвимостью, стиснул горло. «Я стою перед вами нагой и беззащитный. Я в вашей власти. Что вы хотите от меня?» - подумал он. И глаза, изучающие его, слегка смягчились.

- Ну а теперь пошли купаться, - Мара схватила его за руку и потащила в воду, - или ты боишься холода?

Илья покачал головой, хотя ничего приятного в купании холодной весенней ночью не находил. Вода обожгла ступни чуть не до судороги, но Мара повлекла его вперед, не давая опомниться, почти бегом. Колени обдало холодом, как вдруг его захлестнул безрассудный азарт и бесшабашная веселость: он вырвал руку из цепких пальцев Мары и с разбегу прыгнул в воду, сложив руки «рыбкой», головой вперед. От холода перехватило дыхание, как от удара в солнечное сплетение. Он вынырнул, судорожно хватая воздух в сжавшиеся легкие, и поплыл вперед размашистыми саженками, отфыркиваясь и отплевываясь, как тюлень. Ледяная вода легко держала его на руках, обнимала, обволакивала, ласкала. Он перевернулся на спину и посмотрел в небо. При каждом вдохе грудь поднималась над поверхностью, а на выдохе снова опускалась в воду. И не такой уж ледяной была вода, как показалось вначале. И Илья неожиданно понял, что чувствует себя как младенец в колыбели, посреди незнакомого, пугающего и огромного мира. Небо снисходительно глядело на него, чуть покачиваясь как склонившееся над колыбелью лицо матери.

- Не разлеживайся тут, - Мара толкнула его в бок острым локтем, - плыви к берегу, на сегодня тебе хватит.

Он кивнул, перевернулся и нырнул, чтобы почувствовать свежесть воды на лице. И почему он так не хотел этого вначале? Чего боялся? Ничего, кроме восторга, это купание не принесло. Восторга и чувства очищения. Как будто он избавился от невидимой заскорузлой корки, всю зиму стягивающей тело.

Илья поплыл к берегу широким брассом, на каждом выдохе опуская лицо в воду. Прикосновение реки к лицу было волнующим как поцелуй. Темная вода, пронизанная лунным светом, впитывала его в себя. Ему казалось, еще чуть-чуть, и он растворится в ней, станет с рекой одним целым. С рекой, с лунным светом, с колыхающимся над ним небом, с темной громадой берега впереди…

Ноги коснулись песчаного дна. Илья выпрямился – воздух обжег кожу на плечах. А когда он вышел из воды, то понял, что лунный свет не просто согревает, он жжет, как солнце в июльский полдень. Тело горело и пульсировало, словно его растерли жесткой мочалкой. Кожа покраснела и светилась, и теперь нагота не вызывала чувства беззащитности. Наоборот, казалось, что одежда отделит его от этого мира, замкнет в футляре одиночества и индивидуальности, в то время как нагота делает его частью того, что его окружает.

Ветер с реки погладил влажную кожу, и Илья повернулся к нему лицом. Из воды навстречу ему выходила Мара. Только это было совсем не то существо, которое вело его на реку. Влажные волнистые волосы струились по хрупким плечам, тонкие руки изящно откинули их назад. Мокрый, ослепительно белый сарафан облепил стройные длинные ноги и колыхался в воде серебристым шлейфом. Ее лицо не перестало быть зловещим, только теперь синева щек проступала сквозь фарфоровую бледность кожи. И огромные глаза стали бездонными омутами, на дне которых мерцал свет. Тонкий рот изящно изогнулся, и острый зуб блеснул в лунном сиянии. Она была прекрасна и вселяла ужас.

- Одевайся, страж Долины, - усмехнулась она, снова показывая зуб. Голос ее тоже изменился. Если раньше он больше напоминал шипение, то сейчас журчал, как весенний ручей.

- Я не замерз, - пожал плечами Илья.

Она вышла на берег и остановилась напротив него.

- Я говорила, что лунный свет согревает, а ты мне не верил. Одевайся, не голым же идти в лес. Или я так понравилась тебе, что ты решил воспользоваться мною, как своими распутными девками по пьянке? Боюсь, у нас ничего не получится. Страж Долины не должен умереть в моих объятьях, как простой смертный.

Илья ни о чем подобном не думал, но внезапно понял, что она права – он и вправду почувствовал к ней непреодолимое влечение, пугающее и опасное. Эти стройные ноги казались ему неуклюжими? Эти плечи – костлявыми? По этим тонким пальцам он ударил поленом? Она могла бы не говорить, он и без ее слов понял, что ее любовь смертельна. И в глубине души пожелал умереть, сжимая ее в объятьях. Морок и кошмар. Он провел рукой по лицу, прогоняя наваждение.